Где живет Бог
29.05.2018
Ева идет на войну
30.05.2018

Про Палец и Наперсток

— Как у Нитки есть Иголка, так и у Пальца есть Наперсток.

Бабушка поправляет съехавшие с носа очки, склоняется над шитьем. На ней мое любимое цветастое платье — руки голые, плечи пышные, душистая в вырезе грудь.

Бабушка — никогда не старая. Ей — тогда — чуть больше, чем мне сейчас. Она поет мне песни на украинском и называет «фейгале» Она замешивает тесто и печет пирожки, которые по вкусу похожи на счастье.

Я вздыхаю и надеваю на палец наперсток. Не люблю шить с наперстком. Не люблю шить.
Тиль Уленшпигель лежит обложкой кверху, подмигивает, зовет убежать с ним, затеряться в ромашковых полях.

Но у меня в руках шелковый платочек, его надо ,,подрубить,, да еще — ах, наперсток этот, вечно соскальзывает с вспотевшего неуклюжего пальца.

— И они все время вместе. Куда один, туда и другой. Просто жить друг без друга не могут.

— Как вы с дедушкой?

Бабушка краснеет и улыбается. Прячет глаза. Дедушка довольно поглядывает на нас.

— Ну да, наверное. — Бабушка оглядывается на него. — А, Боренька?

Боренька откладывает в сторону Гиляровского. Гиляровский сначала сердито шуршит страницами, но потом умиляется и затихает. Мы с ним смотрим на дедушку, а тот смотрит на бабушку.

Этот взгляд… Я помню его до сих пор. Так смотрят на любимую первым утром. Нездешне. Да, пожалуй. Так потом смотрели и на меня. Но это — совсем другая история.

— Фирочка! А не позавтракать ли нам?

— Боренька! Я тебе как раз вареников с вишней налепила!

— Ах ты моя волшебница!

— Настоящая женщина должна уметь немного колдовать.

Они были знакомы всего неделю перед свадьбой. Год 1940. Русский немец и еврейка. А через 12 месяцев расстались на 14 лет. Война. Лагеря. Потом она приехала к нему в Воркуту. Декабристка. Декабристкам и не снилось….

Мягкий свет от настольной лампы. Мои непослушные пальцы мнут шелковый платок.

— Как у Нитки есть Иголка, так и у Пальца есть Наперсток.

Любовь ходит по комнате и тихо напевает. И у меня начинает получаться…

В этом доме были приняты объятия и поцелуи. Просто так. Утром, вечером, среди белого дня. На ночь. Прикосновения. Поглаживания. Пышные бабушкины бока напоминали аккордеон. Да и вся она была музыка. Виолончель, флейта, арфа… Скрипка… В умелых дедушкиных руках все звучало. Потому что женщина должна звучать.

С этим и Тиль Уленшпигель и Гиляровский очень даже были согласны. А мне было просто хорошо. Потому что я росла. И тоже хотела быть флейтой. Поющим деревом. И чтобы вареники с вишней. И Тиль с Гиляровским. И палец с наперстком, как же без этого. Без этого — никакого смака. Ведь я ее фейгале. Ее птичка.

Девяносто девять… Сегодня ей было бы девяносто девять.

И пусть звучат все флейты мира.