Гормон Гормоныч
30.05.2018
Взрослые — это дети, из которых улетели птицы
30.05.2018

Авоська и бабочки

— Что ты делаешь?

Мишка подходит неслышно, знает, что если я работаю — шуметь нельзя.
На рубашке остатки завтрака — крошки булки и следы какао. На плече любимый сачок. В глазах его — бабочки, а еще желание хоть что-нибудь натворить. Но сначала надо удостовериться, что я хорошенько занята делом.

— Рассказ пишу.

Мишка доволен ответом, если пишу — значит, мне не до его проказ.

— А зачем? — спрашивает он скорее из вежливости, просовывая вихрастую голову на волю, прямо через дырку в балконной сетке.

— Чтобы кто-то прочитал и обрадовался.

— Чему? — спрашивает он, почти полностью просунутый, с некоторой долей интереса.

— Тому, что у него внутри.

Мишутка останавливает процесс просовывания в сад, хлопает глазами.

— А что у него внутри?

— То же, что и у всех. Счастье.

Мишутка смотрит на меня с сомнением.

— А что такое счастье?

Я чувствую себя, как на экзамене. Ответить надо быстро, и, желательно, правильно.

— Счастье — это когда никому не грустно. Сачок сползает с Мишкиного плеча. Он присаживается на корточки, смотрит на меня снизу вверх. Морщит нос, а это значит, думает сильнее, чем обычно.

— То есть, счастье — это когда всем весело?

— Именно. Молодец.

— Всем-всем?

— Да.

— А так бывает?

— Нет.

— Зачем же ты пишешь?

— Чтобы не стало еще грустнее.

Мишка смотрит в сад. Потом на меня. Усаживается на пол — ноги калачиком. Про сачок забыл.

— А я могу помочь?

— Конечно. Помочь может всякий.

— А как?

— Просто. Все что делаешь — делать хорошо.

— Но я ничего не делаю — и косится на сачок.

— Иногда не делать — тоже важно.

— Бездельничать что ли?

— Не бездельничать. А не делать. Есть разница.

— Не пойму я.

— Ну вот смотри. Жил был один мальчик. Звали его.. Звали..

— Авоська?

— Пусть Авоська. И пошел он в сад ловить бабочек

— Ну? — и Мишка прячет сачок за спину.

— И бабочкам стало ужасно грустно, потому что они не хотили ловиться. Они хотели просто так летать. Для красоты.

— Для красоты, — повторяет он. — А потом?

— А потом очень просто. Как только Авоська почувствовал вот здесь, у себя внутри, что бабочкам грустно, он тут же перестал хотеть их ловить.

— И загрустил сам? — спрашивает хитро.

— Ну вот еще. Ни в коем случае. Он просто пошел ловить… Ловить…

— Облачки? — подсказывает мне сын.

— Точно, — радуюсь я. — Облачки. Облака то есть. Пошел Авоська ловить облака, и наловил так много, что небо стало совсем синее, и даже солнце ярче засветило.

Мишка хмыкает, поднимается, уходит, спускается по ступенькам в сад. Сачок стучит, считая ступеньки. Сетка выпадает, и балконная дверь становится рамой живой картины.

В ней стоит мой мальчик. Задирает голову, смотрит на небо. Слава богу, сегодня облачно.
Я кладу руки на клавиатуру. Бабочки остаются с Мишкой один на один.
Вот-вот придет мой рассказ… Сквозь дырявую дверь перебирается Мишка. Кладет сачок на пол рядом со мной.

— Вернулся? Уже?

— Да.

— Почему?

— Не хочу, чтобы им было грустно.

— Кому?

— Бабочкам. Ну и всем остальным тоже.

Я улыбаюсь сыну. А он мне. И, уходя по другим своим проказливым делам, бросает через плечо, совсем как взрослый:

— Ты пиши. Я тебе мешать не буду. Я тоже хочу, чтобы счастье.

В комнату через дырявую дверь залетает бабочка. Садится на стол, смотрит синим,  круглым, выпуклым — будто небо глазом.

И я начинаю писать под диктовку:

«С тех самых пор бабочек в мире стало гораздо больше. А Мишутку мы теперь зовем Авоська. Потому что если на человеческом языке слово «авось» означает «дай бог», то представляете, что оно означает на бабочкином?»